» » О. А. Сухарева КВАРТАЛЬНАЯ ОБЩИНА

О. А. Сухарева КВАРТАЛЬНАЯ ОБЩИНА

О. А. Сухарева КВАРТАЛЬНАЯ ОБЩИНА

 



 

 

 

 

 

Общий вид жилой застройки

 

 

Общий вид жилой застройки

 

В работе анализируется внутригородская жизнь и быт квартальной общины, дается полная характеристика всех бухарских кварталов, прослеживается их история, засвидетельствованная письменными источниками X-XI и более поздних веков. Устанавливается, что развитие феодального города выражалось в продолжавшемся веками процессе членения кварталов по мере роста их населения и превращения в городские кварталы пригородных селений, периодически включавшихся в черту города.

 

 
ВВЕДЕНИЕ
 
 
Одной из самых интересных проблем истории стран Востока является история городской жизни и история городов. Особую актуальность имеет изучение «внутреннего строя» феодального города Эта проблема многогранна, она включает в себя целый ряд частных задач. Сюда входит исследование этногенеза городского населения, его занятый и всей организации производственной и иной деятельности горожан, сословного и социального строя городского общества со свойственными ему противоречиями и борьбой и, наконец, раскрытие своеобразных форм городского быта, сложившихся в той или иной стране.
Для Бухары это было время правления последних эмиров — Ахад-хана и Алим-хана, период господства феодального общественного строя. В производственной жизни (и в сельском хозяйстве, и в городском ремесле) господствовали феодальные отношения, а в городах ханств и отчасти Туркестана.
 
 
Традиционный бытовой уклад жилых кварталов рассматривается в этой книге на примере Бухары. Но материалы о других среднеазиатских городах, засвидетельствовавшие неизменность их членения на жилые кварталы, позволяют пред-положить, что описываемые ниже особенности организации внутреннего быта кварталов, а также пути их формирования и эволюции свойственны не только Бухаре, но и среднеазиатскому феодальному городу вообще, по крайней мере на позднейшем этапе его существования.
Изучение кварталов Бухары раскрыло их социальное значение, показало, что жилой квартал был не только территориальной единицей: его жителей объединяли своеобразные общественные связи, которые определили формы быта горожан и самый характер средневекового жилого квартала. Этот вопрос почти не находил отражения в обширной литературе, по-священной городу, как восточному, так и европейскому, в частности русскому, также знавшему членение на отдельные ячейки — «концы» или слободы.
 
 
Деление среднеазиатских городов на кварталы давно обратило на себя внимание. Мимо этого не мог пройти такой наблюдательный ученый, как Н. Ханыков. Он первый из всех писавших о среднеазиатских городах отметил такую малозаметную для постороннего наблюдателя сторону жизни города, как организация жизни горожан в рамках кварталов. Ханыков правильно поставил кварталы в связь с приходами и указал на особую роль имамов приходских мечетей и старост кварталов «в надзоре за нравственностью жителей»5. Также впервые описал Ханыков «кварталы иноверцев»; в Бухаре это были кварталы, населенные евреями. Определенный интерес имеет его сообщение о том, что они образовались на пустырях, считавшихся собственностью казны и продававшихся эмиром «по чрезмерно высоким ценам». Покупать были вынуждены те, кому было запрещено селиться в кварталах, где жили мусульмане.
 
Первые данные о кварталах Бухары начала XX в. или вернее, о квартальных мечетях города содержались в экспликации к плану Бухары, составленному военными топографами Парфеновым и Фениным Так как находившиеся в кварталах мечети были в подавляющем большинстве приходскими и носили те же названия, что и кварталы, их перечисление в экспликации дало нам в руки довольно полные сведения о числе, названиях и расположении бухарских кварталов. При-ступая к изучению города Бухары, автор этих строк нашел з экспликации к плану ту исходную точку, с которой он мог начать свое исследование.
 
Тщательное изучение городских кварталов в натуре и на-несение их на план позволило надежно установить число и местонахождение всех кварталов конца XIX — начала XX в. и выяснить характер каждого квартала в отдельности: количество домовладений, этнический состав жителей, их занятия, детали топографии; фиксировались находившиеся в квартале примечательные здания, кладбища и святыни.
 
Несмотря на то что изучение Бухары было начато авто-ром этих строк уже в послевоенные годы (с 1947 г.), когда бухарские кварталы почти перестали существовать, заменившись 16 домоуправлениями, на которые был разделен город, а сама Бухара значительно изменилась Б своем объеме и топографии все же оказалось возможным собрать достаточно полные сведения. Неоценимой была помощь многочисленных информаторов, происходивших из разных кварталов. Их сообщения позволили восстановить всю структуру города и сделать описания каждого его квартала в отдельности.
 
 ГЛАВА ПЕРВАЯ
 
 
 
ВНУТРИГОРОДСКАЯ ЖИЗНЬ
 
 
Жилой квартал, его административно социальное значение и быт
 
Членение городов на жилые кварталы для феодального общества было закономерным: оно коренилось в свойственном феодализму замыкании людей в ограниченных узкими рамками группах, объединенных либо родственными узами или общим происхождением из одного места, либо профессиональными связями, либо проживанием на общей замкнутой территории. Последнее и лежало в основе выделения жилых кварталов в структуре феодального города. 
 
Жилой  квартал восточного феодального города, изученный нами на материалах Бухары, с привлечением сравнительных данных по другим среднеазиатским городам и частично селениям, был явлением чрезвычайно своеобразным. К нему толь-ко условно может быть применен термин «квартал». В сов-ременном европейском понимании квартал — это группа домов, обычно занимающих площадь более или менее правильной прямоугольной формы, ограниченную со всех четырех сторон улицами. Таким образом, улица отделяет один квартал от другого, и дома, стоящие по разным сторонам ее, относятся к разным кварталам; улица как бы изолирует их друг от друга. В среднеазиатском феодальном городе, наоборот, улица соединяла живших на ней людей, была центром, сердцевиной квартала. Квартал включал в себя все дома, стоявшие по обе-им ее сторонам и в отходящих от нее переулках и тупичках. Границы между кварталами шли по задним стенам домов и усадеб, обращенных на разные улицы. Благодаря этому кварталы были отделены друг от друга глухими стенам.
 
 
Разделяющую роль в старом среднеазиатском городе лишь некоторые уличные магистрали, по сторонам которых располагались торговые ряды. Примером такой разделяющей улицы в Бухаре был проспект Хыёбон  известный под этим названием с XVI в. Проходя в меридиональном направлении, он отделял от остального города ту его часть, которая называлась Джуйбар и была включена в городскую черту при перестройке городской стены во второй половине XVI в. По-видимому, проспект Хыёбон прошел по линии этой старой стены.
 
Каждый квартал имел свое название, а иногда и несколько: наряду с официальным в обиходе были распространены и другие, иногда более популярные. Официальное название чаще всего было названием квартальной мечети, обиходное отражало либо состав населения, либо какую-нибудь топографическую особенность квартала. Например, квартал, официально называвшийся Мулло Шамси-Мухаммад по имени лица, отстроившего на свои средства квартальную мечеть), в народе был больше известен как квартал шаршара «Водопад» (так как на протекавшем через квартал арыке имелся водопадик), или Бозори алаф «Сенной рынок»: на его территории находился базар, где продавался корм для скота.
 
 
   В отношении состава населения кварталы Бухары —начала XX в. были неодинаковыми. В отдельных кварталах, а иногда в нескольких соседних наблюдалась тенденция к образованию компактных однородных групп соплеменников или земляков, переселившихся откуда-нибудь в Бухару, или тенденция к некоторой концентрации ремесленников одной специальности, составлявших во многих кварталах большую часть жителей. Наряду с тем имелось много кварталов, где селились ремесленники разных специальностей или же они жили смешано с другими слоями населения: с торговцами, духовенством, знатью; иногда однородные по происхождению или по занятиям группы жителей занимали на территории квартала свое обособленное место. Смешано с основным суннитским населением жили шииты.
    Большинство бухарцев-шиитов находилось на положении свободных; из их среды вышло много сановников, но в основном это были ремесленники, среди них имелись и потомки рабов. Иноверцы же (в условиях Бухары в основном евреи) не могли быть в мусульманских кварталах.
     Особенно неоднородным было население квартала в социальном отношении: в одном квартале жили богачи и бедняки, знать и простой народ, «чернь» (карача) и ходжи. Лишь последние иногда занимали определенную часть квартала, что было связано с их поселением вокруг родовой святыни (обычно около могилы их родоначальника), если она находилась на территории квартала. В некоторых кварталах было много представителей военно-служилого сословия, при-надлежавшего к привилегированным слоям, но и в таких случаях в квартале кроме них проживал простой люд. Семьи военно-служилых людей чаще жили в разных кварталах, где им предоставлялись казенные квартиры или где они осели купив дом.
Обычно это были семьи узбеков, приехавших в Бухару из тех районов, на которых лежала повинность поставлять воинов — наукеров. Из их среды выходили семьи знати они держались в квартале несколько особняком, но, про-жив там не одно поколение и за это время нередко утратив свое привилегированное положение, сливались со своими соседями по кварталу, иногда усвоив их профессию и таджикский язык.
   Социальное неравенство соседей по кварталу нисколько не нарушало ни установленного издревле бытового уклада, ни классовых привилегий. Наоборот, для богатых и знатных семей такое соседство представляло много удобств: они всегда находили около себя людей, которые не могли отказать им в услугах. Нам кажется маловероятным наличие кварталов одного социального облика и в прошлом, как это дано на плане Шахрисябза, составленном М.Э. Массоном руководствовавшимся, несомненно, названиями кварталов: в северо-западном секторе города им указаны «кварталы знати и духовенства». Для XIX начала XX в. здесь отмечены кварталы Эшон, Ходжа и Супи, но, по собранным нами сведениям о населении этих кварталов, в прошлом в этих кварталах жило не духовенство, а ткачи чалм и вырабатывалась бумажная пряжа. Вероятно, названия этих трех кварталов были даны им по проживавшим там в тот или иной период семьям духовенства и ходжей, которые, видимо, не являлись единственным населением этих кварталов.
   При всей неоднородности жителей квартала — их классовом неравенстве, взаимной несвязанности их (в большинстве случаев) отношениями производственными и профессиональными они были объединены в общину. Это соединяло все семьи квартала личными связями, общими интересами и обязанностями, участием в общих делах.
   Условием для вхождения в общину было проживание на территории квартала; это автоматически включало семью, поселившуюся в квартале, в состав общины. Сохранились слабые следы былой общинной собственности на эту территорию. Выражением ее было соседское право: несмотря на то что дома находились в частной собственности жителей квартала и могли покупаться и продаваться, свобода продажи была ограничена соседским правом, согласно которому продавать домовладение постороннему можно было только после того, как от покупки его откажутся соседи. При оформлении сделки на продажу недвижимости у считалось необходимым их присутствие, и казий должен был задать им прямой вопрос, не хотят ли они воспользоваться своим соседским правом (хаккы шафататона мегиредми?). В отличие от шариатского соседского права, распространявшегося лишь на тех, кто непосредственно граничил с домовладением, обычай распространил соседское право на всех жителей квартала. На дома в Бухаре конца начала XX в. был большой спрос, и нередко вокруг их продажи разгоралась борьба. Когда кто-нибудь намеревался продать дом, обычно об этом знали все в квартале. Если хозяин дома или квартальный старшина, который являлся непременным посредником при всех подобных сделках, пытались продать дом чужому, поднимался шум (шафатталош) и право на покупку домовладения оспаривали не только непосредственные соседи, но, если последние отказывались от покупки, претендентами с полным правом могли выступить другие жители квартала. Правда, на практике их права не всегда соблюдались. Если нарушение шариатского соседского права давало возможность оспаривать продажу домовладения постороннему судебным порядком, то при нарушении права, распространенного обычаем на всех членов соседской общины, про-тест мог выражаться лишь в общем неодобрении, которое вызывала семья, решившаяся поселиться в квартале наперекор обычаю. Этот обычай признавался всеми, его сохранение в Бухаре начала XX в. говорит о живучести пережитков общинного права на территорию квартала.
   Большое значение для объединения жителей квартала в общину имели всякого рода общественные работы, связанные с его благоустройством. В организации таких работ в Бухаре наблюдалось некоторое отличие от других городов Средней Азии. Здесь работы выполнялись преимущественно наемными работниками, а оплата производилась в складчину. Помочь (хашар)—выполнение какой-нибудь работы силами жителей квартала, что было очень распространено в других средне-азиатских городах Бухаре почти не практиковалась. Это объясняется, вероятно, большей по сравнению с городами Туркестанского генерал-губернаторства степенью разложения общинных связей в условиях столицы восточной деспотии, где население было дифференцировано не только в социальном, но и в сословном отношении. Это делало невозможным участие всех жителей квартала в общей работе, ставило некоторых из них в привилегированное положение. В оплате же работ по кварталу они могли участвовать, внося долю, приличествующую их общественному весу.
 
    Пользуясь территорией квартала, его жители должны были обеспечить ее хорошее содержание. Каждая семья наблюдала за чистотой улицы около своего дома. Но если квартал имел большую территорию, а особенно если на ней имелся небольшой базарчик, что отмечалось в отношении многих бухарских кварталов, то квартальная община нанимала специального человека (фаррош), на обязанности которого лежала поливка и подметание территории квартала.
    Среди общественных работ по благоустройству квартала важную роль играла забота о водоснабжении. В условиях столичного города большая часть этой работы была переложена эмирскими властями на плечи крестьян из окружавших город селений. Ежегодная очистка городского канала Шахрруд подводившего воду из Зеравшана, была их повинностью. Организацией этой работы ведал городской мираб. Как говорили, «Очистка Шахрруда была за мирабом» (Шахрруда тоза карданаш тани мири об буд). На эту работу, которая, несмотря на ее принудительный характер (в отличие от помощи) тоже называлась «хашар» он собирал жителей окрестных кишлаков, земли которых орошались этим же каналом. Они очищали и ту его часть, которая проходила по территории города.
    Уход за мелкой внутригородской сетью считался делом народа (халк), обязанностью всех водопользователей. Но в Бухаре эта сеть имела свои особенности: здесь воды было так мало и она поступала с такими перерывами что текучей водой бухарцы в отличие от жителей других городов пользоваться почти не могли. На большей части территории Бухары не было арыков, протекающих через домовладения. Арыки шли к общественным хаузам, которые были основными источниками воды в Бухаре. Поэтому здесь для очистки арыков, протекавших через квартал, чаще всего делались складчины и нанимались работники.
    Основная забота направлялась на хаузы. Важным делом была и постройка, и очистка хаузов. Каждым из них пользовался либо один квартал, либо несколько соседних. Иногда хауз строился на средства богатого или знатного жителя квартала, желавшего таким образом увековечить свое имя, иногда — на средства казны. Лишь отдельные, притом не-большие, хаузы сооружались квартальной общиной, собиравшей деньги и нанимавшей работников и мастера специалиста. Случаи, когда эту работу выполняли сами члены общины, нам неизвестны.
    Очистка хаузов, которая должна была производиться ежегодно тоже не входила в обязанность квартальной общины. Это делали водоносы, объединявшиеся в группы вокруг определенного хауза, из которого они разносили воду Вероятно, они при этом очищали и арык, подававший в этот хауз воду и выведенный из большого городского канала. Таким образом, жители столицы были почти полностью освобождены от заботы о воде, которая в других городах представляла одну из важнейших материальных основ общинных связей между жителями квартала.
    Кроме права на территорию квартала все члены квартальной общины имели право пользоваться находившимися там общественными зданиями и целым рядом предметов. В общем владении находились большой котел для варки пи-щи на общественно-семейных пиршествах и другие необходимые для этого предметы: блюда, чашки (коса), ложки, большие скатерти (дастархон). Общине принадлежали хранившиеся при мечети похоронные носилки, в которых относили на кладбище покойников из этого квартала, а также не-сколько пар сапог, которые надевали в грязную погоду те, кто брал на себя обязанность нести гроб. Неотъемлемую собственность квартальной общины представляла собой, по существу, и квартальная мечеть, хотя она юридически и не считалась чьей-либо собственностью, а сама признавалась юридическим лицом, собственником вакуфного имущества, в которое могли входить и различные доходные статьи (земля, торговые помещения, жилые дома), и необходимые для общественных нужд предметы.
    Характерное для городов Средней Азии большое значение мечети в жизни квартала обусловливалось двумя причинами, имевшими различное происхождение. Наиболее очевидна была роль мечети как места совершения официального культа, значение которого в жизни населения Средней Азии было гораздо большим, чем в христианских странах. Государство носило теократический характер и требовало неукоснительного выполнения всех предписаний государственной религии, в число которых входило совершение ежедневных общественных пятикратных молитв (намбзи панджвакти). В Бухаре выполнение горожанами этой обязанности находи-лось под бдительным надзором специального чиновника-раиса, разъезжавшего по городу со своей свитой, в которую входил и специальный плетеносец (даррадаст). Ранним утром наведывался то в одну приходскую мечеть, то в другую, проверяя, являются ли мужчины квартала на первую, совершавшуюся перед рассветом молитву (намбзи бомдод). Осведомившись у имама, кого из прихожан нет, раис посылал за виновным на дом, и если уважительных причин не находилось, то либо ограничивался строгим внушением, либо, не найдя смягчающих вину обстоятельств (среди которых большое значение имели знатность и богатство провинившегося), приказывал плетеносцу наградить нерадивого несколькими ударами плети. Среди дня, когда большинство мужчин расходилось по своим делам и не могло присутствовать на намазах в мечети своего квартала, молитву совершали там лишь престарелые люди, оставшиеся дома.
   Обязательность совершения первой молитвы в приходской мечети своего квартала делала последнюю необходимой в квартале с точки зрения не только властей, но и населения: мечеть должна была находиться поблизости от их жилищ, чтобы облегчить явку на раннюю предрассветную молитву. Поэтому, когда мечеть оказывалась слишком далеко от ка-кой-нибудь части квартала, его обитатели иногда предпочитали выстроить себе новую, чем ходить в другой конец.Так произошло, например, в квартале Шахри нау, территория которого была вытянута вдоль западной стены города, а мечеть находилась в северном конце.
   Содержание мечети с ее причтом и обзаведение необходимым для ритуала инвентарем были тяжелой повинностью, нести которую мог только коллектив. Таким коллективом и являлись жители квартала, составлявшие в Бухаре один приход.  
   Второй причиной, делавшей роль мечети в Бухаре особенно важной, было ее значение как центра общественной жизни квартала. В отличие от других городов Средней Азии в Бухаре не было квартальных чайхан, которые играли бы роль своеобразных клубов; не знали бухарцы обычая кейфовать в чайхане с друзьями, как ташкентцы и особенно ферганцы. В Бухаре чайхана (в конце XIX — начале XX в., носившая название самоворхона) была лишь заведением, где продавался кипяток и куда из каждого дома посылали за ним. В бухарских чайханах, расположенных на базарах, пи-ли чай и закусывали лишь приезжие, не имевшие в городе пристанища. Коренные бухарцы считали это для себя не совсем приличным. Здесь единственным местом, где могло происходить постоянное общение между мужчинами — жителями квартала, была мечеть, в которой осуществлялись многие аспекты общественной жизни. Там мужчины регулярно встречались друг с другом, нередко оставаясь на краткий часовой перерыв между двумя послеполуденными молитвами. Проводя это время в беседах, они обсуждали вопросы, связанные с жизнью квартала; в мечети же происходили выборы квартальной администрации; сюда приезжали эмирские чиновники в тех случаях, когда у них было дело к жителям  квартала.
    Это значение квартальной мечети в Бухаре позволяет про-вести прямую параллель с функцией мечети в ранее глухих районах горного Таджикистана, где мечеть была не столько местом культа, сколько общественным домом («алоухона»— «дом огня»), куда мужчины собирались по вечерам. По-видимому, в Бухаре особое значение квартальной мечети было связано с идущей из глубокой древности традицией соединения места культа с общинным домом, совпадения мечети центром общественной жизни.
     Кроме мечети в общем пользовании жителей бухарского квартала находилось специальное помещение для омовений они имелись во многих кварталах города и были двух видов: тахоратхона — место для неполных омовений, которые, по шариату, должны предшествовать каждой молитве, и гуслхона помещения, разделенные на изолированные кабинки, где могли совершаться полные омовения. Они заключались в окатывании водой всего тела — с головы до ног и были обязательны после супружеской близости. Как правило, такие омовения совершались дома, но наличие в бухарских кварталах помещений для полных омовений, куда имевшие нужду ими воспользоваться являлись в накинутом на голову халате (так как они не должны были показываться кому-нибудь на глаза, не очистившись омовением от скверны), несомненно, связано с пережитками древней традиции общинного быта, лучше сохранившейся в других местах.
    Содержание помещений для омовения лежало на обязанности прихожан. Для изнеженных жителей столицы зимой вода согревалась, топливо для этого либо по очереди доставляла каждая семья, либо все жители квартала участвовали в его покупке. Квартальная община нанимала какого-нибудь бедняка из числа жителей квартала, который обслуживал помещение для омовений и подогревал воду, чтобы она была теплой к тому времени, когда начнут собираться на первую молитву.
     На пожертвованных вакф котлах чеканились иногда надписи, в которых указывалось, кто в пользу какой мечети сделал пожертвование. Вещи помельче, вроде чашек, ложек, блюд и т. п., приобретались обычно старшиной квартала на средства, которые оказывались в его руках при устройстве общественных пиршеств или поминок; иногда вещи жертвовались кем-нибудь из жителей квартала, особенно если среди них были торговцы нужными кварталу предметами или ремесленники, их производившие.
     Особой заботой общины был ремонт квартальной мечети. Он производился обычно на средства жителей квартала или одного из богачей, бравшего все расходы на себя. Это считалось «богоугодным делом» (савоб) и высоко поднимало общественный вес такого человека. Затрачивая свои средства на общественные нужды квартала, богач обычно не оставался в накладе: помимо почета он получал в свое бес-контрольное распоряжение все то, что по его примеру жертвовали при строительстве «на богоугодное дело» другие жители квартала. Обычно в этих расходах принимали то или иное участие и родственники жертвователя, даже если они жили в других кварталах, а если инициатор строительства был лицом «уважаемым», т. е. богатым или знатным, то все знакомые и зависимые от него люди считали нужным внести в предпринятое им строительство и свою лепту.
    Но иногда ремонт квартальной мечети делали за счет казны. Жители квартала подавали ходатайство об отпуске средств через раиса при очередном его приезде для проверки в данный квартал. Ему указывали на неисправности в здании мечети, и если он считал ремонт необходимым, то пору-чал администрации квартала и имаму мечети составить спи-сок расходов и либо присылал для организации работ своего чиновника («мулозим меистод»), либо поручал провести ремонт самостоятельно, обещая оплатить расходы (шумохо кунетон, мо хараджбтатона метийем). Казна оплачивала лишь материалы и труд мастеров и чернорабочих (мардикор). Полагавшееся им, по общепринятому обычаю, питание утренний завтрак и горячую еду в полдень и вечером обеспечивали жители квартала, сообща принимавшие участие и в расходах на угощение, и в его приготовлении.
     Так же производился ремонт или строительство хаузов. В конце XIX в. в правление Ахад-хана был отремонтирован на казенный счет один из крупнейших хаузов Бухары хауз Девонбеги. Эта работа выполнялась под руководством мастера Усто Бури-караулбеги. Тогда же казна отремонтировала хауз в квартале Мир-Дустум. Была восстановлена его облицовка камнем, от времени сильно попортившаяся. Хауз квартала Чор корвонсарой был построен на деньги богатого афганского купца Рашида, который вел крупную оптовую торговлю чаем и подолгу жил в Бухаре; в этом квартале у него был собственный караван-сарай. За хаузом закрепилось имя строителя.
     Приведенные факты показывают, что, хотя и в Бухаре жители кварталов несли определенные обязанности как члены общины, у них этих обязанностей было меньше, чем в других городах, где все работы по кварталу выполнялись или самими его жителями, или на их средства. Если учесть, что бухарцы специальным документом были освобождены эмиром Шах-Мурадом от подушного налога, в чем им была выдана тарханная грамота, их привилегированное положение будет очевидно.
      Таким образом, квартальная община, будучи глубоко пережиточной, все же в известной степени сохраняла материальную основу, которую поддерживали и связи иного порядка. Особенно заметную роль в объединении жителей квартала играли ритуальные пиршества. Это были либо общественные жертвенные трапезы, либо пиры по поводу семейных обрядов (свадьба, обрезание, похороны) членов квартальной общины.
     Жертвенные трапезы, устраивавшиеся семьями квартала в складчину или кем-нибудь из них по обету, совершались при мечети в случаях повальных болезней или если кто-ни-будь жертвовал в общую пользу продукты или скотину в благодарность за избавление от несчастья. Мужчины вари-ли во дворе мечети особое обрядовое кушанье «халиса» (сильно разваренную кашу из пшеницы и мяса), которое раздавалось всем жителям квартала. В женском кругу так-же в общественном порядке весной приготовлялось обрядовое кушанье «сумаляк» -кисель из солода (сока проращенной пшеницы). Продукты тоже давали все семьи квартала, и каждая из них получала свою долю этого кушанья.
     Еще большую роль в объединении жителей квартала играли семейные торжества и поминки. Они не были личным делом каждой семьи, а принимали, по обычаю, характер общественных ритуальных пиршеств или тризн.
    Общественными пиршествами отмечались все важнейшие семейные события. Празднеством дважды отмечался сговор, причем на «большой сговор» в доме невесты собиралось множество гостей из кварталов как жениха, так и невесты пиршество продолжалось целый день, с утра до вечера. Свадьба, сопровождавшаяся особенно обильным угощением, начиналась вечером в доме невесты и продолжалась на следующий день, а иногда и несколько дней в доме жениха. Пиршество, устраиваемое по поводу обрезания, дли-лось несколько дней, у крупных богачей до месяца. Особенно большим числом обрядов сопровождалась смерть. Обычай требовал устройства по этому поводу цикла поминок. Взрослые жители квартала — мужчины и женщины обязаны были прийти в дом, где кто-нибудь умер, прочесть за него молитву; все мужчины участвовать в заупокойной молитве (джаноза) и проводить покойника на кладбище, а женщины оплакать его дома вместе с родственницами и членами семьи. На третий, двадцатый и сороковой день в доме умершего происходили поминки, и пришедших ждало угощение. Через год устраивались последние поминки и угощение по поводу снятия траура; в угощении участвовали наряду с родственниками все жители квартала.
    Приведенный перечень охватывает лишь самые главные семейные обряды, на которых бывало и обычно угощалось все население квартала. К этим обрядам добавлялся целый ряд менее важных: кроение одежд для невесты, рождение ребенка, первое положение его в колыбель, болезнь человека или его выздоровление, приезд гостья всё это то также при-водило в дом соседей, большее или меньшее число которых определялось важностью события и размерами приготовляемого по этому случаю угощения. Никто не должен был переживать или пировать в одиночку. Даже если в доме готовилось какое-нибудь кушанье получше, то, а оно выходила за пределы семьи: небольшие порции посылались ближайшим соседям.
    На семьях, живущих в квартале, лежала обязанность совершать все семейные обряды в соответствии с обычаем. Их число и порядок проведения требовали от каждой семьи таких тяжких расходов и столько работы, такого количества посуды и другого специального инвентаря для приготовления кушаний и угощения многочисленных гостей, что отдельной семье справиться с этим самостоятельно, без участия общины, было бы не по силам. Эта нужда в помощи большого коллектива людей при семейных обрядах и была одной из основных причин, которые придали такую живучесть общин-ному укладу жизни квартала.
      Участие в семейном обряде множества людей считалось необходимым. Без этого невозможно было вступить в брак, как невозможно было оставить умершего без должных поминок. Обычай должен был соблюдаться и богатыми, и бедными, для которых он был совершенно разорителен. Разница между семьями разного достатка состояла лишь в числе приглашенных. Наиболее узким кругом помимо родственников были старшие члены семей, входивших в квартальную общину.  При более расширенном праздновании присутствовали все семьи квартала от мала до велика. На богатые пиршества приглашались и гости из соседних кварталов.
      Право всех проживающих в квартале участвовать в таких семейно-общественных пиршествах распространялось не только на живущих в нем постоянно, но и на тех, кто жил там временно. Так, на семейных праздниках жителей квартала Чармгарон, в котором находилось общежитие цеха ткачей (такия), присутствовали и те, кто до подыскания места останавливался там, приходя в Бухару из других мест на заработки. Всех их приглашали обязательно, потому что, как выразился пожилой житель этого квартала, «они были за на-ми» (уно да хисобби мо буд).
       Участие в пиршествах или угощениях, устраиваемых той или иной семьей, рассматривалось как священное право и обязанность каждого жителя квартала. Не прийти было невозможно это значило бы нанести обиду хозяину. С другой стороны, никто не хотел лишаться своей законной доли угощения.
       Конечно семейные празднества народов Сред-ней Азии, а особенно таких ее культурных центров, каким была Бухара, очень далеко отошли от первоначальной формы, осложнились многими культурными напластованиями, но в основе их генезиса лежит именно эта традиция. И она была настолько прочна, что обычай этот соблюдался неукоснительно, сделался законом. Он действовал с такой непреложностью, что оказывался сильнее, например, суеверного страха перед обывателями мертвых, которые составляли своего рода касту «неприкасаемых». Если они жили (конечно, обособленной группой) в квартале, остальные его жители обязательно приглашали их к себе и шли в таких же случаях в их семьи. Связь между членами общины была сильнее и религиозной розни. Хотя между суннитами и шиитами существовала некоторая отчужденность, после событий 1910 г. перешедшая во вражду, в кварталах, где сунниты и шииты жили смешано, они были обязательными участниками семейных обрядов друг друга.
       Если семья на своих праздниках и поминках угощала всех жителей квартала, то, с другой стороны, все соседи должны были так или иначе участвовать в расходах на угощение и в его приготовлении. Молодежь квартала и многие из мужчин выполняли всевозможные работы и поручения: кололи дрова, приносили воду, резали морковь для традиционного плова, обслуживали гостей. Хозяин дома избавлялся от этих хлопот. На его обязанности было встречать и приветствовать гостей, его место было у ворот, при входе в дом.
      Соседки по кварталу, как и родственницы, по обычаю, должны были участвовать в подготовке угощения: каждой гостье полагалось принести на пир поднос с чем-нибудь съедобным, иногда и какой-нибудь подарок. Смысл этого обычая ясен: таким образом жители квартала помогали в устройстве обрядовых угощений не только своим трудом, но и участием в расходах.
       Эта помощь особенно нужна была в случае смерти. По обычаю, до трех дней в доме умершего пищи не готовили: все необходимое для питания семьи и угощения тех, кто пришел выразить соболезнование, доставляли наряду с родственниками соседи по кварталу, которые, потратившись на приношение, могли рассчитывать, что и им в соответствующем случае будет отплачено тем же.
     Важно отметить, что, идя на похороны, все женщины квартала должны были наравне с родственницами надевать траурную одежду. Костюм для подобных случаев имелся у каждой женщины. Вместе с родными соседки должны были оплакивать умершего или по крайней мере сделать вид, что они плачут все сидели, прикрыв лица. Эта черта быта со всей очевидностью указывает, что соседская квартальная община происходила из родовой общины. Из этой же традиции вырос и обычай всем женщинам квартала приносить на похороны еду. Традиция определяла, какое именно кушанье надо нести, идя на похороны. В Ташкенте, например, полагалось в таких случаях приносить похлебку, и это породило там производство особых медных сосудов в форме ведра, очень красивой формы, украшенных чеканным орнаментом.
       С течением времени в быту народов Средней Азии значение приношений как формы участия в расходах на семейные обряды забылось. Появился обычай тут же отдаривать пищей с праздничного стола тех, кто пришел с подарком. Блюдо, в котором гостьей было доставлено приношение, не возвращалось ей пустым. После того как угощение было окончено и все собирались расходиться по домам, скатерти убирались, стряхивались и снова расстилались. Перед каждой гостьей клали несколько лепешек разных сортов в определенном обычаем количестве и делили все оставшиеся после угощения сласти, высыпав их предварительно в одну кучу. Уносили домой обычно и подававшийся в качестве последнего блюда плов, ссыпая его на принесенный из дома с подарком поднос или блюдо и прикрывая сверху полученными лепешками. Угощение, которое раздавалось для уноса домой, носило название «улиш» Если гостья кроме съедобного приносила в подарок какую-нибудь вещь, на ее блюдо поверх сластей клали ответный дар, который должен был быть более ценным, чем полученный. Это отдаривание яви-лось результатом деформации старого обычая, первоначальный смысл которого состоял в помощи членов общины семье совершавшей обряд.
        Вследствие непосредственного участия всех семей квартальной общины в семейных праздниках друг друга между ними устанавливались постоянные связи. Пируя у соседей, получая от них знаки внимания, а нередко и традиционные подарки, все жившие в квартале семьи оказывались связанными взаимной задолженностью. В каждой семье велся точный учет: кто у кого угощался и что было принесено в подарок, а следовательно, кому и чем должна семья отплатить.
        Хотя описанные отношения охватывали лишь сферу обрядово-ритуальной жизни, практически они имели большое значение в сплочении жителей квартала в единый коллектив постоянно собирая их вместе за скатертью с угощением и, что было еще важнее, заставляя их деятельно участвовать в приготовлениях. В семейно-общественных празднествах проявлялась общественная жизнь квартала, укреплялись общественные связи. Обрядовые пиршества были той ареной, на которой происходило постоянное общение между членами общества. Для женщин общественная жизнь, можно сказать, этим и ограничивалась.
      Несмотря на то что ритуальные пиршества были пережитком общинных отношений, в них ощутимо проявлялись классовые различия между семьями, живущими в квартале. Прежде всего это сказывалось в богатстве угощения, в продолжительности празднеств и в сопровождавших их увеселениях. Внушительность празднеств или похоронных обрядов приобретала значение показателя благосостояния и социального положения, становилась делом семейной чести. Это заставляло каждую семью тщательно продумывать все детали обряда и обставлять его возможно богаче. Чем больше людей угощалось на устроенном семьей пиршестве, тем больший общественный вес она приобретала.
        Классовое неравенство жителей квартала выражалось также в том, что бухарская знать и крупнейшие богачи позволяли себе уклоняться от личного участия в пирах своих соседей. В женской среде считалось признаком особой утонченности не ходить на празднества или поминки в семьи соседей по кварталу. Со свойственным высшим кругам ханжеством женщины из богатых и знатных семей делали вид, что особо строгое соблюдение затворничества не позволяет им принимать участие в пиршествах. Не идя на пир своих соседей, они посылали через служанку богато убранное блюдо с ценным приношением. Позволить себе подобный жест могли лишь представительницы знати или жены крупных богачей; для остальных он был бы сочтен проявлением не-обоснованного притязания на высокое общественное положение.
      Особенно резко проявлялись классовые различия в церемониале приема. Для почетных гостей предназначалась лучшая комната, угощение подавалось им в первую очередь, более изысканное, по целому блюду на одного-двух человек, нередко сопровождалось преподнесением подарков — хала-тов, поясных платков, тюбетеек. Гости попроще принимались в комнате похуже и угощались не столь обильно. Для бедно-ты блюдо с пловом одно на несколько человек подавалось прямо во дворе, где иной раз даже не было подстилки, чтобы сесть, и «гости» съедали свою порцию, присев на корточки. Несмотря на эти различия, подчеркивавшие неравенство между членами общины, все же посещения друг друга, участие в общих пиршествах создавали некоторую иллюзию близости высших и низших, как бы связывали их съеденным вместе хлебом-солью.
        Эти обычаи весьма ощутимо влияли на экономику каждой семьи. Если они мало отражались на ее доходах, то в значительной мере определяли расходы. Только путем жесточайшего самоограничения, непрерывного и явного голодания могли небогатые семьи, т. е. семьи большинства горожан, собрать необходимые средства для выполнения обряда обрезания, похорон умершего члена семьи или женитьбы сына. Именно расходы на угощение, ложившиеся большей своей частью на семью жениха, составляли у оседлых земледельческих народов Средней Азии основную тяжесть калыма. В отличие от скотоводов последний у них выражался не столько в плате за жену, сколько в обязательных крупных расходах семьи жениха на угощение, без которого женитьба считалась невозможной
       Насколько были велики расходы на свадебное угощение, видно из сообщения известного бухарского строителя и резчика по ганчу Усто Ширина Мурадова, который рос сиротой в семье дяди (амак) и очень долго не мог обзавестись семь-ей. Женился он только в 30 лет. Справляя свою свадьбу, он давал два дня пир своему кварталу (день мужчинам, день женщинам), один день был отведен для угощения гостей из соседних кварталов (атрофи гузар) и один мастерам своего цеха, из которых, вероятно, были приглашены только более близкие в Бухаре насчитывалось несколько сот мастеров-строителей.
     Сопровождавшиеся поминальными пиршествами траурные обряды были особенно разорительны, и большинству семей для достойных похорон своего умершего не оставалось ничего другого, как влезать в долги. Выплата их совершенно расшатывала экономику семьи. Большая часть рассказов о разорении семьи среднего достатка начинается со смерти какого-нибудь члена семьи, в особенности если это был человек почтенный и осиротевшая семья должна была почтить его память достойным образом.
     Но весьма обременительные расходы лежали не только на семьях, в которых совершался обряд: приношения, без которых нельзя было явиться на пир, как и на поминки, каждая семья должна была делать постоянно, и это было обязательной статьей расхода в семейном бюджете. Если когда-то в этом был смысл, так как таким образом члены общины помогали друг другу, то с тех пор, как появился обычай отдаривания, приношения лишились всякого смысла. Расходование огромных средств на совершение обрядов, которое производится систематически и в наше время, не может не отражаться отрицательно и на жизни семьи, и на экономике всего общества в целом в силу своей нерациональности. На приготовление угощений и приношений тратятся не только средства, но и масса времени. Однако сила традиции такова, что, и тяготясь такого рода обязанностями, никто не может от них уклониться, не рискуя своим добрым именем.
    Общинный уклад быта жилого квартала породил систему самоуправления, специальный выборный орган, который направлял этот быт, обеспечивал его правильное, в соответствии с обычаем, течение.
    Квартал возглавлял старшина, в Бухаре называвшийся аксакал (узб. «белобородый»). Его патриархальное название подчеркивает генетическую связь этой должности с общинным строем. В помощь аксакалу придавался посыльный пойкор (тадж. «работающий ногами»). Во главе женской половины жителей квартала стояла кайвони, игравшая среди женщин ту же роль, что аксакал среди мужчин. Двойником пойкора  была ходйми гузар {тадж. «служанка квар-тала»).
        Выборы аксакала и его помощников не были, конечно, выборами в полном смысле этого слова. Они происходили в мечети, и это передавало инициативу в руки имама, который и называл кандидатуру (мачит-ба ки шуд, хатиб-имом гуфт), получив, конечно, соответствующие инструкции от наиболее влиятельных прихожан, расположение которых в значительной мере определяло его положение и доходы. Кандидатура аксакала могла быть выдвинута и непосредствен-но кем-нибудь из самых влиятельных, авторитетных жителей квартала. Обсуждались кандидаты в кругу наиболее почетных его обитателей, каковыми в те времена считались прежде всего люди богатые («у которых во рту кусок пожирнее»)  («даханаш бошад»). В обсуждении кандидатур принимали некоторое участие и те жители квартала, которые пользовались уважением из-за своего возраста. Участвовать в выборах, а тем более высказывать свое мнение молодым считалось нескромным и не разрешалось.
     Выдвинутым на выборные должности лицам полагалось сначала отказ? ватся из скромности или по нежеланию обременить себя довольно хлопотными обязанностями. Но в конце концов они обычно соглашались, их положение, в особенности положение аксакала, было почетным и приносило доход. К тому же считалось невозможным не выполнить того, что требует община в лице ее самых влиятельных членов.
     Занимая почетный пост руководителя общественной жизни квартала, аксакал, как и другие лица квартального самоуправления, считался слугой общества, о их деятельности говорили как о службе («хызмат»). Поэтому в квартальные аксакалы никогда не выбирали богачей или людей знатных. Аксакалы бывали из мелких торговцев или ремесленников средней руки — хороший мастер был слишком занят своим прямым делом. Вот, например, несколько сменивших друг друга аксакалов квартала Усто Рухи, населенного преимущественно торговцами и ремесленниками; двадцать семей принадлежало к военно-служилому сословию. Последним аксакалом этого квартала перед установлением Советской власти был Шоди-бой, торговец обувью (кафшфруш), человек лет 60; перед ним — ремесленник, изготовлявший мехи для разноски воды, Джумабой-машкдуз, который имел в квартале свою мастерскую. До него аксакалом был мясник Гуломджон-кассоб, отец которого также был в свое время аксакалом этого квартала. В квартале Кош-мадраса, населен-ном преимущественно ремесленниками различных специальностей, место аксакала занимали один за другим торговец мылом (собунфруш) Атокул, торговец сундуками, известный под прозвищем Бобойи-сандук, зажиточный ремесленник-токарь (харрот), по имени Нурилло-оксакол, владевший мастерской лавкой, где он работал и продавал свои изделия. В квартале Мулла Хоки рох, подавляющее большинство жителей которого состояло из мастеров-строителей, аксакалы бывали из мастеров. Последним был Усто Мирзо-канд мастер средней квалификации.
      Помощник аксакала — пойкор не должен был быть обремененным собственными делами, которые могли бы помешать ему хорошо выполнять его обязанности по отношению к общине. На эту должность нужно было подобрать того, кто нуждался в заработке и был достаточно подвижен. По-этому в пойкоры чаще всего выбирали человека не старого, малообеспеченного, нередко из представителей обслуживающих профессий, например водоноса. Пойкор нередко брал на себя и обязанности уборщика квартала (фаррош), за что получал от общины особую плату. Так было, например, в предреволюционные годы в квартале Усто Рухи, где фаррош и пойкор совмещались в одном лице.
        Кайвони и ходими гузар избирали сами женщины, также из наиболее влиятельных жительниц квартала. Мужчины их кандидатур не обсуждали, хотя аксакалу и принадлежало в этом деле право высказать свое мнение. Одному из информаторов, престарелому жителю квартала Усто Рухи, Садилло Мирзоеву довелось услышать, как при нем аксакалу задали вопрос кого он хочет сделать кайвони («Оксаккол, кия кайвони мекунед?»). На должности кайвони и ходими гузар избирались женщины   обладавшие соответственными природными данными и не обремененные заботами о своей семье. Кайвони должна была обладать хорошей памятью, сообрази-тельностью, организаторскими способностями и распорядительностью, хорошо знать обычаи и порядки и пользоваться уважением среди женщин квартала. Обязанности ее помощници ходими гузар поручались какой-нибудь бедной вдове, которая нуждалась в заработке. Она должна была быть энергичной, подвижной, услужливой и надежной.
       К выборам как аксакала, так и его помощников относились очень серьезно, учитывая, что неудачные избранники причинят жителям квартала много неудобств и неприятностей. Иногда выборы вызывали среди жителей квартала большие несогласия и споры. Кандидатуры отводились противной стороной в вежливой форме, под благовидным предлогом: на-пример, говорили, что кандидат слишком занят (шона корашон бисйор). Если стороны, выдвинувшие разных кандидатов, не приходили к соглашению, дело доходило до ожесточенных и неразрешимых споров. В таких случаях сторонники разных кандидатов, также в лице людей наиболее «почетных», обращались к (козибози и тот определял, кто из названных кандидатов больше подходит для выполнения обязанностей старшины. Иной раз дело доходило до того, что, не придя к соглашению, жители квартала делились на две части. Так произошло, например, в квартале Буйробофон, население которого состояло из двух разных этнических групп: переселенцев из Хорезма (урганджи-хо) и туркмен племени хидирэли, также переселившихся с Амударьи. Не поладив при выборе аксакала, так как каждая группа держалась за своего кандидата, они перессорились, разделились, и каждая часть квартала выбрала себе отдельного аксакала.
        В исключительных случаях, если квартал был очень велик и аксакалу трудно было выполнять одному свои обязанности, выбиралось два аксакала; нужно думать, что один из них был в некотором подчинении у другого. Так, в квартале Шохи Ахси — самом большом в Бухаре, в котором вы-делились четыре отдельные части, имелось два аксакала, и при каждом из них было по пойкору. Вероятно, в соответствии с этим там избирались и две кайвони и две ходими гузар.
      Аксакал являлся официальным представителем квартала перед городскими властями и потому должен был утверждаться ими. После того как совершалось избрание, несколько самых почетных жителей квартала вели нового аксакала к казикаляну и заявляли о его избрании. Назначение утверждалось выдачей аксакалу письменного документа ярлыка (ярлиг). После этого все торжественно возвращались в квартал, причем новый аксакал шествовал с ярлыком, воткнутым складки чалмы таким образом, чтобы его конец был хорошо заметен (Кози ярлиг медод, салляба халлонда меомад, оксаккол шудам гуфта). Квартальные старшины хорошо были известны городским властям, и в случае надобности, если дело касалось квартала в целом или кого-нибудь из его жителей, прежде всего вызывали аксакала. Если судились жители разных кварталов, истец и ответчик являлись к казию в сопровождении своих квартальных старшин. Но до судебного разбирательства дело доходило сравнительно ред-ко: старшины старались помирить тяжущихся и обычно преуспевали в этом. Даже если в суд был подан иск, аксакалы кварталов стремились разрешить спор миром. Достигнув это-го, они шли к казию и говорили: «Этот отказался от своего иска, а тот получил, что ему следовало. „Господин судья, ставьте печать!" („Ин аз давбш гузашт, он ба хаккаш расид, эшони кози, мухр пахш кунед!"). Казий составлял документ о примирении и его условиях, прикладывал к нему печать и получал полагающееся за это вознаграждение.
       Обязанностью аксакала было выручить так или иначе жителя своего квартала, попавшего в беду. Если против не-го было выдвинуто обвинение властями, аксакал должен был выступать посредником, постараться избежать суда или взять жителя своего квартала под залог или на поруки (кафили).
       Если происходила ссора или тяжба между жителями одного квартала, они прежде всего шли к аксакалу, который выступал в роли третейского судьи, всеми силами стараясь примирить обе стороны и не доводить дело до обращения к казию. 
       Продажа домов в квартале происходила только через аксакала, без него не могла быть совершена никакая сделка этого рода. Он играл важную роль при разделе имущества умершего жителя квартала, выступая как третейский судья при возникавших в ходе дележа конфликтах и как посредник между наследниками и государственными властями, которые в лице чиновника (таракачи) оформляли раздел. Аксакал становился опекуном малолетних сирот, советником и помощником одинокой, не имеющей родственников вдовы, которую обычай женского затворничества лишал экономической самостоятельности, даже если она и владела каким-нибудь приносящим доход имуществом. Аксакалу сдавались на сохранение (амонат) сиротские деньги. Он должен был поместить их так, чтобы они давали какой-то доход: отдавал в рост, одалживая надежным людям, иногда просто хранил у себя или сам пускал в оборот, делясь с владельцами денег прибылью, насколько хватало совести.
 
 
  
скачать dle 10.3фильмы бесплатно

44 01.12.15